После смерти Друскина чемодан перекочевал к его сестре, затем — к её друзьям. В 2011 году странствующий раритет приземлился в коллекции издательства «Вита Нова».

— К тому времени мы уже плотно занимались Хармсом и обэриутами. Выпустили несколько сборников Хармса и его биографию, написанную филологом Валерием Шубинским, — отмечает главный редактор «Вита Нова» Алексей Дмитренко, осторожно поглаживая поцарапанные стенки чемодана. — Первое, что все чувствуют, когда видят чемодан — удивление: «Какой маленький!». У меня в 2011 году сработал инстинкт коллекционера: захотелось, чтобы эта уникальная вещь оказалась в наших руках. Коллекционерское собственничество необъяснимо... Я называю чемоданчик точкой большого взрыва, из которой для нас возникла Вселенная Даниила Хармса.

Сейчас в собрании издателей — около 400 предметов, связанных с Хармсом и его окружением. Чемодан стоит на немецком радиоприёмнике Telefunken 1930-х годов. Его любила слушать жена писателя Марина Малич. Она пила пиво из маленьких бутылочек, которые ставила на полированную крышку — круглые следы сохранились до сих пор.

Из парадного офисного помещения Дмитренко ведёт меня в комнату-хранилище — прохладную, тесную, затемнённую. Здесь начинаются настоящие чудеса. Мужчина, как волшебник из шляпы, вытаскивает из папок рукописи, книги, снова рукописи.

Это «Письма к Луцилию» Сенеки из личной библиотеки Хармса. На первой странице писатель вывел: «Чармс». Днём раньше в его дневнике написано: «Вчера папа сказал мне, что пока я буду Хармс, меня будут преследовать нужды».

Вот рукопись стихотворения «Небо» и фотография супруги Хармса, сделанная самим писателем. Автограф ранее неизвестного рассказа, который начинается словами: «Я встретил Заболоцкого, он шел в пивную…»

А вот прижизненное издание детской книжки «О том, как папа застрелил мне хорька».

— Её постоянно у нас пытаются выцарапать другие коллекционеры. Вы не найдёте этого издания в таком идеальном состоянии! Но мы «Хорька» не продаём, — отрезает Дмитренко.

Справка «Фонтанки»: Издательство «Вита Нова» появилось в Петербурге в начале 2000-х и широко известно в узких библиофильских кругах. Оно специализируется на дорогих коллекционных книгах. «Лавка древностей» Диккенса «в переплёте из чёрной кожи с трёхсторонним золотым обрезом», изящно оформленные «Метаморфозы» Апулея, первое полное издание «Блокадного дневника» Ольги Берггольц или лекции по мультипликации Юрия Норштейна — всё это печатает «Вита Нова». Ценник на такие книги часто превышает 10, а то и 100 тысяч рублей.

Хармс. Этюд в тёмных тонах

С мечтой создать музей Хармса сотрудники «Вита Нова» носятся с 2013 года, когда впервые выставили свою коллекцию в музее Достоевского. Точнее, когда-то носились, теперь энтузиазм поутих.

— Организовать музей своими силами издательство не может — не хватает ни площадей, ни человеческих ресурсов. Ведь музей Хармса должен быть необычным, наполненным жизнью, событиями, движением. В 2014 году мы вывозили коллекцию в Воронеж, на Платоновский фестиваль, и я на два месяца был полностью выключен из рабочего процесса — не исполнял свои непосредственные обязанности редактора, — объясняет Дмитренко.

О площадке для музея пытались договориться с компанией «ВКонтакте» — в доме Зингера на Невском, где она квартирует, в 1920-е годы располагалось издательство «Лендетгиз». А с ним сотрудничал Хармс.

— Павел Дуров — он тогда ещё возглавлял «ВКонтакте» — очень своеобразный человек. Никогда определённо не говорит ни да, ни нет… — впоминает Дмитренко. — А к городским властям мы пока не обращались. Тут нужны планы, точные финансовые расчёты, прогнозы посещаемости. Сил составлять их у нас нет.

Петербуржцы хотят видеть коллекцию Хармса, но водить экскурсии по издательству невозможно. Так что вещи показывают только журналистам и исследователям литературы, которые просятся в гости. И на выставках.

Другие бездомные: Довлатов, Бродский, Берггольц

Хармс — не единственный петербургский писатель, который буквально напрашивается на создание личного музея. Причём музея не в скучном и пыльном смысле слова. А такого пространства, где можно было бы и подурачиться, и почитать стихи, и посмотреть интерактивные инсталляции. Да хоть на голове стоять. И куда охотно поедут и помешанные на литературе петербуржцы, и туристы.

…Идея создать музей Довлатова пронеслась среди горожан летом 2016 года, незадолго до 75-летия писателя. Но коммуналка на улице Рубинштейна, 23, где автор «Чемодана» и «Заповедника» жил с 1944 по 1975 годы, для этого не приспособлена. Она до сих пор плотно заселена коммунальными жильцами, а в самой довлатовской комнате теснятся гастарбайтеры. Сбор денег, чтобы выкупить квартиру, намерен объявить историк и журналист, создатель фестиваля «День Д» Лев Лурье. Надежды получить нужную сумму немного. Есть вероятность, что соседи искусственно завысят ценник, учитывая значимость апартаментов народного кумира.

Так уже произошло с квартирой нобелевского лауреата Иосифа Бродского в доме Мурузи на перекрёстке улицы Пестеля и Литейного проспекта. Соседка Нина Васильевна ещё со времён губернаторства Владимира Яковлева упорно не желает покидать жильё. Городские власти активизировали переговоры с ней в 2015 году — к юбилею Бродского. Открыли квартиру на один день. Взглянули на очередь из сотен человек, желавших попасть в «Полторы комнаты». И от проекта дистанцировались.

— До 24 мая 2015 года, когда праздновалось 75-летие Бродского, городская власть была очень расторопна — сделала ремонт чёрной лестницы, заасфальтировала двор. Но после 24 мая интерес к нам исчез. Возможно, это связано с уходом в отставку бывшего культурного вице-губернатора Василия Кичеджи, — не исключает друг поэта и председатель фонда создания музея Бродского Михаил Мильчик. — Сейчас мы отошли на исходные позиции: Нина Васильевна просит за свою комнату уже 28 миллионов рублей. В условиях, когда у нас нет достаточных средств, переговоры бессмысленны. К тому же, чтобы открыть музей, нужно выкупить и перевести в нежилой фонд помещения этажом ниже.

Пространство пока существует в «полумузейном» состоянии — здесь изредка проводятся экскурсии для небольших групп и благотворительные спектакли.

— Боюсь быть не очень объективным, но то, что сегодня не делается и «делается» в квартире Бродского — безобразие, — не скрывает эмоций ректор Академии Штиглица, бывший культурный вице-губернатор Петербурга Василий Кичеджи. — Ещё два года назад всё было готово, чтобы открыть музей. Соседка — великолепная тётка, с ней можно было договориться. Надо было просто проявить уважение. Она ведь тоже имеет право на жизнь — она блокадница, она интеллигентная, интеллектуальная.

Кичеджи объясняет провал с открытием квартиры Бродского так: «Либо контроль полностью исчез, либо это чьё-то намеренное желание». Разные вариации этой фразы «Фонтанке» придётся слышать ещё не раз — и не только о музее Бродского.

Имеются и другие бездомные литераторы с мировыми именами: Михаил Лермонтов, Николай Гоголь, Ольга Берггольц — «музе блокадного Ленинграда» посвящён только маленький школьный музей — его открыли в 2013 году в Невском районе.

Некоторые из этих писателей могли бы обрести дом. Здания и участок для него на Лермонтовском проспекте, 55-57 Смольный выделил ещё в 2014 году. Их передали государственному литературному музею «XX век» — это учреждение основано в Петербурге на базе мемориальной квартиры Зощенко на Малой Конюшенной улице. Планировалось, что в перспективе оно разрастется и сможет рассказывать обо всей литературе XX века.

 «Когда мы получили новое здание, это преподносилось как подарок. Но вместо подарка мы получили головную боль. Я даже поседел, поэтому коротко стригусь», — 38-летний замдиректора музея «XX век» Сергей Тяжельников открывает зелёную металлическую калитку в строительном заборе. Мы попадаем во внутренний двор с густой, слежавшейся осенней травой, проросшей сквозь асфальт. Навстречу бежит белый кот, но пугливо сворачивает, увидев посетителей.

— Надо же, местный сторож, — удивляется Тяжельников. — Я тут живности не видел, кроме голубей. И бомжей пару раз в самом начале.

По периметру двора стоят четыре приземистых здания — два бывших военных склада, административный корпус, караулка. Их построили на пересечении Обводного канала и Лермонтовского проспекта ещё до революции. Но культурным памятником не признали. Минобороны занимало объект вплоть до 2010-х годов, после чего он оказался на балансе города.

— Сразу же после того, как здания передали нам, пришлось вывезти отсюда горы строительного мусора. Музей заказал обследование за свой счёт. Фирма, которая делала его, заключила: состояние аварийное — нужно всё разрушить, чтобы строить заново. Работа обойдётся больше чем в полмиллиарда рублей. А откуда у нас такие деньги? — Тяжельников ведёт журналиста по одному из складов. Деревянные половицы прогибаются и скрипят, под ногами хрустят выбитые стёкла и пластиковые бутылки. Чтобы попасть на второй этаж, приходится карабкаться через «монблан» обвалившейся штукатурки. Прорехи в крыше открывают вид на кристально-чистое осеннее небо.

В другом корпусе ситуация хуже: в полумраке чернеют обгоревшие перекрытия — пожар случился в 2013 году, когда комплекс пустовал: «Сюда лучше не ходить. Может обрушиться», — предостерегает мой проводник.

Финансирование, чтобы поддерживать здания, городские власти культурным работникам не выделяют. Хотя и обещали открыть «многофункциональный музейный комплекс» к 2018 году.

— Мы перераспределили свой бюджет. Установили ограду. Обтянули дома строительными баннерами. Однажды пришли на территорию, а тут снова возникли горы строительных отходов. Пожаловались местному участковому, благо, опорный пункт находится по соседству. А он говорит: «Не буду же я в засаде сидеть!». Сами нашли нарушителей и убедили их вывезти мусор, — вспоминает замдиректора.

— Неужели власти о вас вообще не вспоминают? — недоумевает корреспондент «Фонтанки».

— Ещё как вспоминают. Периодически звонят из администрации Адмиралтейского района. Говорят: «У вас на баннере неприличное слово написали. Сотрите. Рядом пролегает правительственная трасса, скоро по ней поедет важный чиновник». А что мы можем сделать? Что он, этого слова не знает? — не скрывает обиды Тяжельников.

Представляю себе, как литературоведы оставляют свои книжки и архивы, надевают бушлаты с валенками и ходят дежурить на разрушающийся склад, стирают со стен фривольные надписи… Взрываюсь приступом нервного смеха. Даже британская комик-группа Monty Python более сюрреалистического сюжета выдумать не могла.

На прощание сотрудник литературного музея насыпает около калитки горку песка.

— Надо проверить, ходит ли сюда охрана. Средств хватает только на мониторинг. То есть, по договору, охранная фирма дважды в сутки подъезжает к зданиям на машине и осматривает территорию. Но у меня ощущение, что никто сюда не заходит. Просто проезжают мимо. Вот и проверим. Если заходят — оставят следы, — замдиректора литературного музея воодушевлён своим планом.

«Нам страшно горько. Потому что Обводный канал — замечательная точка Петербурга, где мог бы существовать большой культурный центр. Он стал бы событием и для города, и для района», — говорит директор литературного музея «XX век» Наталья Арефьева.

С её точки зрения, проекту в военных складах не повезло со временем: появись он в середине «тучных двухтысячных», музейный комплекс уже открылся бы с блеском и работал во всю мощь. Планы были грандиозными: «Мы желаем не просто вести рассказ о каких-то персонажах, интересных и важных книгах. Мы хотим через литературу взглянуть на целый век — создать небольшое число постоянных экспозиций и много лекций, квестов, дискуссий, сменных выставок… Втянуть в музейную жизнь людей, не особенно интересующихся литературой — с помощью внутреннего двора, который стал бы публичным пространством», — отмечает Арефьева.

Какие писатели присутствовали бы в музее? Конечно, Бродский, Довлатов, Хармс, Берггольц. Не такие модные, но неоценимо важные Заболоцкий, Шварц, Каверин, Абрамов. Оттеснённые на второй ряд, но любопытные для историков Вера Кетлинская или Ольга Форш. Их вещи уже есть в коллекции музея, только остаются скрытыми от публики.

— Есть огромный пласт неподцензурной литературы 1960-х-1970-х годов, о ней широкой аудитории неизвестно. Например, поэт и деятель самиздата Виктор Кривулин каким-то образом должен быть в музее упомянут, — фантазирует Наталья Арефьева. — Там будет вся бардовская и рок-история. Цой с Гребенщиковым — как без них? Конечно, они должны существовать, как часть петербургского текста. Вся современная литература, которая жива, здравствует, перетекла из XX века в XXI-й — Попов, Носов, Мелихов — будет там представлена.

— Мы сочинили свой музей, стали строить отношения с общественностью, учёными. Социологи из Высшей школы экономики начали исследовать интересы аудитории. Мы придумали программу действий, она в значительной степени была осуществлена. Но дальше немножечко стала вязнуть. Трудно призывать кого-то для совместных действий, когда в течение долгого времени ничего не происходит. Ничего мы поделать не можем, движения здесь нет, — вздыхает директор.

Музей — как стадион

В проекте городского бюджета на 2017 год и планах на 2018-2019 годы строки «Реконструкция зданий на Лермонтовском проспекте, 55-57» не нашлось. Ответа на вопросы о литературном долгострое, отправленные в начале октября в петербургский комитет по культуре, «Фонтанка» до сих пор не получила. Председатель Константин Сухенко был в командировке, затем отписался смс-кой: «Пока рано об этом говорить».

Культурный вице-губернатор Владимир Кириллов, по словам сотрудников его аппарата, в дни подготовки материала был в отпуске. Но его познакомят с вопросами журналистов, когда он будет готов ответить.

А нужны ли вообще литературные и мемориальные писательские музеи? Или это анахронизм, от которого пора избавляться? Об этом «Фонтанка» спросила экспертов.

— Любое увеличение числа музеев в Петербурге, даже на один, можно сравнить со строительством стадиона. Казалось бы, несоизмеримые величины — стадион стоит десятки миллиардов рублей, а здесь нужно, может быть, сотни миллионов. Но по духовному вкладу эти величины сопоставимы, — уверен Василий Кичеджи. — У нас масса писателей и поэтов, которых мы, по большому счёту, не знаем. Музей надо открывать. Тогда, может, будет совершенно другой интерес к истории.

Директор музея-заповедника «Гатчина», бывший председатель комитета по культуре Василий Панкратов (в его председательство и началась эпопея с расширением музея «XX век») отметил в разговоре с «Фонтанкой», что до сих пор поддерживает проект. Правда, видит его несколько по-другому, чем Наталья Арефьева.

— Я не сторонник музеев, которые создаются без коллекций, — пояснил экс-чиновник. По оценкам Панкратова, фонд у литературоведов небольшой. Но его можно было бы объединить с коллекцией художественных произведений XX века, хранящихся в запасниках Манежа. И создать полноценный музей истории XX века. — Тогда мы могли бы сформировать некую политику коллекционной работы — получить архивы у семей ещё живущих литературных, политических деятелей, актёров. Мне казалось, что это может быть очень хорошим и посещаемым местом. Ведь рядом метро «Балтийская», ДК Цюрупы — в советское время, когда там шли диссидентские постановки, народа было — не отбиться. Сумасшедшие очереди!

Нина Попова, директор одного из самых успешных культурных проектов Петербурга — музея Анны Ахматовой в Фонтанном доме — советует не концентрироваться только на литературе и смотреть на проблему шире:

— А как же музей блокады? Он теснится в маленьком здании в Соляном переулке, хотя уже давно должен был переехать в новое просторное здание. Нет ли тут какой-то закономерности? Какой музей из государственных за последние 24 года открылся в Петербурге? — рассуждает она.

Михаил Мильчик вспоминает, как недавно ездил в Вену, где посетил музей Бетховена. Площадка сделана «буквально из ничего» — это одна из квартир, которые короткое время снимал композитор: «Мемориальных вещей там 5-6 максимум. Тем не менее интерактивными средствами можно добиться многого».

— Петербургу нужны любые мемориальные музеи — не только литературные. Нужны места, открытые в память о музыкантах, актёрах, композиторах. Но это должны быть музеи нового типа, сочетающие функции мемориального и культурно-просветительского центра, — полифункциональные пространства, где можно слушать, читать, видеть, говорить.

1.    Обычно премии вручают издательствам, художникам, авторам. Были ли случаи, когда издательство учреждало собственную премию?

 Кто только ни учреждал премии, которые впоследствии становились очень значимыми. Кому-то может показаться странным, например,  что группа компаний,  производящая продукты питания,  учреждает литературную премию. Однако эта  премия  —  "Букер"  — существует с 1969 года и остается одной из самых престижных.  Букеровская премия в 2002 году сменила спонсора и теперь называется the Man-Booker prize, но изначально её создали  продуктовые фабриканты. Кто-то удивится, что водочный фабрикант занимается премией русским писателям — вспомним  историю «Русского Букера».  Но на самом деле ничего странного в этом нет,  учредить премию может любой, кому это интересно и важно.  И уж тем более — почему бы  профессионалам  и специалистам в книжном деле не использовать свой опыт  для создания собственной премии? Им и карты в руки. У них есть опыт, знания, круг общения, необходимые для успеха.

Отдельной издательской премии я не припомню.  Есть мнение, что когда издательство учреждает премию, это заведомо провально из-за подозрений в необъективности. Профессиональное поле будет настроено критически, и шансы долгого существования такой премии невелики. Но ведь некоторые премии были и есть связаны  именно с издательствами — через их основателей и идеологов. Замечательная премия «НОС» (Новая словесность) близка к издательству «НЛО». Премия  «Национальный бестселлер»,  формально независимая, всё-таки изначально ассоциировалась  с издательством  «Лимбус-пресс», так как создана человеком, который долгое время формировал политику этого издательства. Кстати, идея «Нацбеста» оказалась одной их самых эффективных,  и мы гордимся тем,  что книга Эдуарда Кочергина «Крещённые крестами», вышедшая в нашем издательстве,  была отмечена этой премией.

Так что всё-таки  успех премии, думаю, определяется не тем, издательство её учреждает или чайная компания, а  основателями, начинателями и продолжателями этого проекта: их вкусом, опытом и знаниями.

2.         Издательство зарабатывает деньги, выпуская и продавая книги. Параллельные культурные  проекты — выставки, музей Хармса, радиопередачи, премия — это "фишка" "Вита Нова". Что это даёт Вам как издателю? А как человеку? Есть ли от этого какой-то экономический эффект?

Я занимаюсь изданием книг, потому  что мне это интересно, я люблю книги. По той же причине я занимаюсь тем, что стихийно складывается вокруг наших книг и нашего круга друзей — авторов, художников, музейщиков.   Выставками, премиями, музеем...  Мы существуем, значит, это интересно и важно не только мне. 

Художникам интересно и важно иметь возможность работать и зарабатывать, выставляться на достойных площадках,  читателям и любителям книжной графики и искусства книги интересно иметь возможность увидеть их работы — в книге или на выставке.  Жителям Петербурга важно, чтобы в городе появился музей Хармса.  Нам как издательству важно почувствовать, что мы нужны культуре, извините за высокий слог.

А  что такое культура? Это то, что остается после нас. Книги Владимира Каденко или Эдуарда Кочергина уже встали на полку русской словесности, и  это замечательно. Рисунки Юрия Ващенко, Клима  Ли, Екатерины Посецельской заняли место в русской культуре — это важно. Экономический эффект, конечно, пока есть, иначе мы бы не существовали.  Он  минимальный — только для того, чтобы и дальше иметь возможность продолжать работу и оставлять что-то после нас.  Чтобы мы не исчезли «как волдырь на воде», как говаривал Павел Иванович Чичиков.

Экономический эффект останется с нами, а культура останется после нас.

3.         Как Вы бы определили общую идею культурных проектов, которыми занимается "Вита Нова"?

Вот общая идея и есть — то, что останется после нас. Не без оснований и не без причин наша русская культура апокалиптическая. Она постоянно существовала над бездной.  Нескончаемый мартиролог русской культуры  — Хармс, Мандельштам, Цветаева и многая, многая — это реальность. Такое количество мучеников создаёт ощущение, что для писателя, поэта, художника в России всё плохо. Ощущение, что всё плохо, создает и традиция восприятия слов «культура», «художник», «писатель» в России. Так получилось, что эти слова всегда ассоциировались с неудачниками, маргиналами, с существованием на обочине.

Конечно, на Западе тоже есть примеры великих художников и поэтов, которые были неудачниками, но на одного Ван Гога найдётся сто Пикассо и Дали — людей, интересных и нужных культуре при жизни. Всё-таки Ван Гог — исключение, Пикассо — правило.

А в России всё наоборот. Судьба Пастернака — исключение (и то условное), судьба Мандельштама или Мейерхольда  — правило.

Конечно, мы не можем изменить это правило, но можем попытаться показать и доказать себе и другим, что в российской культуре плохо не всё или может быть не всё плохо.

Нам хотелось бы, чтобы те, кто рисует или пишет книги,  могли быть успешны.  Мы хотим показать, что отношение к поэту, художнику, человеку искусства в России может измениться.

Как издатели мы пытаемся достойно издать произведения этих мучеников — некий памятник их судьбе и творчеству — издать их великие тексты и картины. Эти люди создали великие произведения — может быть, подобные им люди создадут другие великие произведения, если ситуация исправится?

Хоть эти авторы  и были отодвинуты на обочину культуры, сейчас они оказались в мейнстриме. «Рукописи не горят». И наши книги — например, серию «Рукописи», посвященную литературным памятникам со сложной издательской судьбой,  мы воспринимаем в этом же ключе: как восстановление исторической справедливости, как попытку показать, с каким уважением мы должны относиться к настоящей культуре.

Наши роскошные, респектабельные издания для нас не олицетворение бандита в малиновом пиджаке, а  символ образованного, интеллектуального, и — да — успешного человека. Красивое и  дорогое может не быть китчем, может быть культурой. И людям, создающим произведения искусства, и благодаря которым существуют произведения искусства, нужно поклониться. Это вторая  наша идея.

4.         Ваше издательство — обладатель разных мыслимых и немыслимых премий — в том числе высших российских и международных, Ваши авторы и художники отмечены множеством престижнейших премий. Чего Вам не хватало в современном "премиальном" литературном процессе? Почему Вы решили придумать что-то своё?

Это ведь наши награды, а мы хотим отметить не себя, а других. Казалось бы наше начинание очень близко к идеологии премии  «Человек Книги». И все же… В премиальной политике не хватало общей книжной премии за выслугу лет, что ли — не для писателей, художников или издателей, не с жёсткими номинациями по профессиям, а общей возможности поклониться  «рыцарю книги». Какую книжную премию мог бы получить коллекционер?  А лауреат первого сезона «Книжного червя» — Марк Иванович Башмаков — академик, математик и в то же время бескорыстный собиратель великих авторских книг. А типограф? Мы также отметили Анатолия Махлова. Это премия для тех, благодаря кому существует искусство книги. Я бы добавил, что это премия для читателей — ведь литература без читателя существовать не может, она держится на читателях, на тех, кому это нужно. На тех, кто любит книгу.

5.         Как бы Вы определили основные задачи премии?

Задача — формирование профессионального сообщества, среды. Она существует, конечно, поскольку существуют авторитеты в этой области, специалисты в книжном деле, но, мне кажется, не хватает общих событий, конференций, круглых столов, дайджестов, периодических изданий.

 Серьёзный разговор о проблемах в сфере искусства книги (отсутствие институтов критики, например). Без авторитетов это невозможно. Вот премия «Книжный червь» призвана отметить таких авторитетов и попытаться сделать хотя бы первые шаги к серьёзному профессиональному разговору. «Возьмемся за руки, друзья» J

6.         Как Вы видите идеального лауреата премии?

Да все наши объявленные лауреаты — идеальны. Каждый по-своему, каждый в своей области, но все они есть и должны быть преданы Книге!

7.         Если бы Вы могли отмечать в рамках этого проекта не только ныне живущих деятелей книжного дела, кого Вы бы выдвинули на премию "Книжный червь"?

Их очень много, и, боюсь, это самонадеянно — говорить, что Гутенберг должен был бы стать лауреатом нашей премии. Думаю, в идеологию нашей премии легло бы не награждение общеизвестных гигантов — Воллара, Мануция, Гутенберга, Ивана Фёдорова — а менее известных людей, типичных «книжных червей», библиофилов, много сделавших для книги: мецената Левкия Жевержеева, библиофила Николая Смирнова-Сокольского, книговеда и библиографа Ивана Розанова, и так далее…

8. Из тех, кто был выдвинут на премию в предыдущие годы, но не получил достаточное количество голосов жюри, кого было особенно жалко не отметить?
Очень было жаль, что мы не смогли отметить Андрея Бондаренко — замечательного дизайнера, который создал свой узнаваемый, яркий, энергичный и при этом не китчевый стиль. Причём это именно тот случай, когда никакую другую премию этот блистательный мастер не получит — он не иллюстратор и не писатель  — кто отметит его потрясающую работу? А отмечена она должна быть. К слову о необходимости нашего «Книжного червя». Утешаю себя тем, что в прошлом сезоне лауреатом была назвала Елена Шубина, в редакции которой работает Андрей Бондаренко, и, надеюсь, всё ещё впереди. И обязательно надо иметь ввиду, что лауреатов выбирает не «Вита Нова», а авторитетное жюри – Михаил Пиотровский, Марина Лошак, Жорж Нива, Юрий Норштейн, Ирина Прохорова… Мне кажется, состав жюри – фундамент любой премии.

9. Вы считаете себя "Книжным червём"? А сотрудников "Вита Нова"?
Увы, я книжный червь не в полной мере:  помимо книжных, у меня есть много других интересов — деловых, творческих…    

Из сотрудников однозначно отметил бы Вадима Зартайского, одного из двух наших главных редакторов — великолепного знатока книжной иллюстрации, военной истории. У него не только фантастические знания о художниках  книги, об истории книги —  ему это  не просто интересно — он в это погружен.  Вот уж кто Книжный червь с большой буквы! Отметил бы и Наташу Дельгядо, и Алексея Дмитренко, и Ирину Стома…  Да почти всех, пожалуй.

 10. Есть ли, на Ваш взгляд, какие-то общие черты у всех книжных червей?

Естественно, общая черта — любовь к книге. Эта любовь и определяет все остальное.

Может быть, «убогий и нежащий» свет настольной лампы, под которым лежит книга, объединяет людей. Например, по мысли Юрия Норштейна, хорошая литература учит способности сопереживать чужой боли. Или, как говорил Иосиф Бродский, «для человека, читавшего Достоевского, сложнее выстрелить в себе подобного». Возможно, более общо, черта тех, кто интересуется книгами,— возможность проживать чужие жизни в своей — как говорил Роальд Мандельштам, «вся чужими жизнями жила». «Жизнь выше литературы, хотя скучнее стократ» — писал Дмитрий Быков. «Мы ждали от литературы больше, чем от жизни» — словно бы возражал ему Борис Рогинский. Наверное, многих книжных червей — великих читателей — отличает эта возможность проживать много чужих жизней и сопереживать им.

Так что, конечно, есть общее — интеллигентность, отзывчивость, образованность, способность сопереживать, вкус.

11.  Эта премия — петербургская по духу? Или она могла возникнуть в любом другом городе — Риге, Москве?..

Думаю, что скорее — да, петербургская, недаром эту идею горячо поддержал Всемирный клуб петербуржцев, а Михаил Пиотровский — президент клуба — стал членом жюри.

Во-первых, само название премии иронично, а Питер — город эксцентриков и иронии. Не сарказма, не хохота, а именно нежной, сострадающей иронии — город Довлатова и Горчева. Вот  только в Петербурге могла возникнуть премия Андрея Белого, в которой призом является стопка водки, яблоко и 1 рубль. Я не имею в виду присоседиться к сверхдостойным людям — у нас своя история — а привожу пример.

Это ещё и город тех, кто умело научился укрываться от внешнего мира — не в башне из слоновой кости, но листами бумаги. Город книжных червей — людей, живущих в книге, в культуре. 

Кроме того,  в первую очередь город графики, а не живописи, а графика связана с книгой.

Можно продолжать, но, думаю, главное — это не унижающая, а возвышающая человека ирония.

12. Есть ли аналоги Вашему начинанию в других странах? В России?
В России есть аналог — замечательная премия «Человек книги». Кстати, и я, грешный, и многие из наших авторов и художников становились её лауреатами. Но там есть профессиональные номинации, опять-таки: отличие в том, что бухгалтера издательства в рамках этой премии не отметить. Отправная точка нашего Червя — шутливая премия «Планшетная крыса», которую вручали специалистам в театральном деле. Эта премия и обряд посвящения в Орден планшетной крысы (планшетом называли театральную сцену) описана в книге Эдуарда Кочергина, одном из наших изданий Кочергина как писателя. Мы подумали, что хорошо было бы создать такую же весёлую и ироничную, но по сути очень серьёзную премию для тех, кто знает о книгах всё.

13. Как связан этот Ваш проект с другими культурными проектами издательства "Вита Нова" — выставками, музеем Хармса, в конце концов, книгами :) ?

Мне он представляется очень органичным продолжением нашей издательской и околоиздательской деятельности. Он вырастает из той культурной среды, в которой существует наше издательство и другие его проекты. Это счастье — работать с такими художниками, авторами и партнерами, как Кочергин, Норштейн, Траугот, Жорж Нива, Михаил Пиотровский, и быть связанным через разные проекты с Ириной Прохоровой, Алексеем Венедиктовым, Александром Сокуровым (кстати, он недавно вошёл в состав жюри премии «Книжный червь»).

И вокруг этого проекта, надеемся, вырастает новая профессиональная среда книжников, устанавливаются новые связи именно вокруг книги.

14. Как Вы видите развитие этой премии?

Очень бы хотелось, чтобы в нее поверили, чтобы важность и нужность этой истории стала очевидной не только для нас. Как очевидна важность других наших «культуртрегерских» проектов. Чтобы у премии появился премиальный фонд. Престиж, конечно, не зависит от него: гонкуровская премия — 10 евро, упомянутая премия Андрея Белого — один рубль. Но именно в свете изменения отношения к культуре в России, про которое я говорил,  это было бы важно. На нас, к счастью, обратило внимание федеральное агентство печати, они собираются помочь нам в организации церемонии вручения премии, но хотелось бы привлечь меценатов — настоящих ценителей настоящей книги — к созданию премиального фонда.

15. Маячит ли идея какой-то новой истории, кроме уже известных нам Ваших культурных и художественных проектов?

Сложное, непонятное сейчас время… Оно заставляет думать только о сегодняшнем дне, не даёт полноценно заглянуть вперед.  

О каких-то глобальных проектах пока промолчим, надо доделать начатое — до конца обустроить мастерскую уникальной книги, в которой мы создаём книги вручную по старинным технологиям и на старинном оборудовании и реставрируем древние книги…  Определить музей Хармса — хотя бы показать нашу коллекцию артефактов, относящихся к Хармсу и его окружению всей России и не только, а лучше найти возможность создания стационарного музея в Петербурге.

Создать постоянную площадку для экспонирования нашей огромной коллекции книжной графики лучших современных художников — от Азизян до Шемякина, а не только ограничиваться временными выставками. Планов много — главное, мы сопротивляемся тому, чтобы впасть в рутину, это — верная смерть. Сопротивляемся, боремся, придумываем и говорим — «не дождётесь»!

16. В апреле "Вита Нова" исполнится 16 лет. Каким бы Вам хотелось видеть издательство ещё через 16 лет?

16 лет — слишком долгий срок по нынешним временам.  Когда всё постоянно меняется не в лучшую сторону, загадывать на 16 лет сложно... Хотелось бы, наверное, таким же, как сейчас. Живым. Полным энергии, идей и молодёжи. Твердо стоящим на ногах. Издающим интересные, красивые, по-хорошему роскошные книги, имеющим возможность проводить выставки, конференции на темы книги.

 Главное — нужным читателям, авторам, художникам… Городу. И истории.

Генеральный директор издательства Алексей Захаренков перед началом презентации рассказал корреспонденту «Голоса Америки», что пару лет назад, когда готовился к выходу новых тираж «Солдата Ивана Чонкина» в двух томах, имел место, по его словам, «забавный эпизод»: «мне был звонок со словами “наш товарищ не рекомендует вам проводить эту презентацию”».

Тем не менее, представление нового варианта «Чонкина» прошло спокойно, а перед нынешней презентацией никто гендиректора «Вита Новы» не беспокоил. «Почему нет никакой реакции? Видимо, такое указание “сверху”, чтобы не реагировать», – пожимает плачами Захаренков.

Редактор нового издания «Москва 2042» Елена Петрова отметила, что выбор издательства обусловлен повышенной актуальностью антиутопии Войновича. «Тема – вечная, неиссякаемая, особенно для России. Я думаю, что эта книга всегда будет актуальной», - отметила Петрова в разговоре с корреспондентом «Голоса Америки».

Еще до официальной публикации читатели в СССР познакомились с сатирической антиутопией Владимира Войновича благодаря самиздату. Тогда же в разговорный обиход вошли такие персонажи, как «Гениалиссимус», «отец Звездоний» и «Дзержин Гаврилович», а также девиз: «Кто сдает продукт вторичный, тот питается отлично!».

 Во время презентации в Музее печати Санкт-Петербурга автору был задан вопрос из зала: не опасался ли он в годы Перестройки, что «Москва 2042» устареет раньше времени?

«Я честно не хотел, чтобы эта книга оказалась предсказанием, – начал Владимир Войнович. – Когда я ее писал, я относился к ней как к предостережению. Я, как бы, обращался к советскому обществу и к его вождям с таким посылом: если вы и дальше будете идти таким путем, то вот к чему вы придете.

В девяностые годы общество предприняло попытку уйти в сторону с этого пути, но потом вернулось назад, и идет по тем же рельсам, что и ранее».

 После автограф-сессии Владимир Войнович дал интервью «Голосу Америки».

Анна Плотникова: Какое событие (или череда событий) в России навели Вас на мысль, что Ваша антиутопия начинает воплощаться в жизнь?

Владимир Войнович: Было несколько ключевых пунктов. Пункт первый, когда объявили так называемый «суд над КПСС» – помните, была такая история? А потом этот суд превратился в фарс: КПСС запретили, то тут же родилась КПРФ. Это – раз.

Потом началась чеченская война, а у меня в романе было написано про «бурято-монгольскую войну», но это, примерно, то же самое. Не говоря уже о том, что у меня в книге есть Великая Августовская революция, а на самом деле мы знаем, что было в августе 1991 года. То есть – уже три пункта.

А уже потом, в 2000 году к власти пришел бывший резидент советской разведки в Германии, а у меня есть генерал Букашев, который также является резидентом советской разведки в Германии. Такие вот пункты. Не говоря уже о том, что у меня есть и «кольца враждебности», и описано слияние партии и госбезопасности с государством – у меня это называется КПГБ, то есть Коммунистическая партия государственной безопасности. Потом – слияние церкви и государства, которое воплощает отец Звездоний.

Кстати, я помню, что как-то встречался с отцом Глебом Якуниным, и он мне сказал: «Спасибо за отца Звездония!». Я отвечаю: «От вас я этого комплимента не ожидал», а он мне тогда рассказал, что священники-раскольники называли между собой патриарха Алексия «Звездонием».

А сейчас, совершенно точно, «Звездонием» называют Кирилла.

А.П.: Жанр антиутопий переживает в России пик популярности – по данным книгоиздателей в конце прошлого года в список самых покупаемых книг вошли «1984» Оруэлла и «О дивный новый мир» Хаксли. С чем вы это связываете?

В.В.: Я думаю, с крушением надежд людей на лучшее будущее, и с тем, что какие-то признаки антиутопии воплощаются в нашей реальной жизни. Та же Государственная дума, которую называют «Госдурой», или «взбесившимся принтером», принимает не просто плохие законы, а какие-то странные.

Это вообще уже антиутопические действия, когда, например, в Америке умер ребенок, а в России принимается закон, который направлен против наших же детей. Есть такая поговорка: «бей своих, чтобы чужие боялись», и наше государство все время бьет своих, чтобы напугать других. Вот, Запад вводит санкции, а Россия применяет контрсанкции. Было бы логично, если нам отказывают в поставках чего-либо, в ответ тоже не продавать за границу какие-то свои товары. Так нет, получается: мы ваше растопчем, задавим, похороним, будем голодными, а вашего не возьмем!

То есть, наше устройство государственное и общественное настолько абсурдно, что само по себе является антиутопией. Нормальный ум этого придумать не мог бы.

А.П.: А чему Вы больше обрадовались бы – огромному спросу на новое издание «Москвы - 2042», то есть ее актуальности, либо переходу этой книги в разряд «забытой старины»?

В.В.: Я бы, конечно, больше обрадовался, если бы то, о чем я написал, ушло в прошлое. Вот, когда мы читали историю про город Глупов, то думали, что нас это уже не касается. Там ведь щуку с колокольным звоном хоронят, головами тяпаются и так далее. Существует ведь такая литература, которая с реальной действительностью не соотносится никак, но все равно читать ее смешно и интересно – что там автор еще выдумает?

Но, к сожалению, мы живем в такое время, когда все наиболее известные антиутопии начинают материализоваться и уже кажутся живее самой жизни.

А.П.: В цикле очерков «Антисоветский Советский Союз» вы показали, что нет ничего более «антисоветского», чем неприкрашенная советская повседневность. А ведь обвинения в «антисоветчине» во времена СССР были одними из самых тяжких.

 Сейчас российские власти и лояльные им СМИ всячески пугают население нашествием «русофобии» со всех сторон. Но помня ваш цикл о том, что такое «антисоветчина», возникает сравнение – «русофобия», это «не восторженный взгляд» на российскую действительность. Вы согласитесь с такой трактовкой?

В.В.: По-моему, наши пропагандисты, которые, с одной стороны, пишут, что русские – лучше всех, а с другой, что нас все обижают: то – Меркель, то –Хиллари Клинтон, то – кто-то еще – они сами делают максимум для того, чтобы все вокруг думали, что русские – какие-то сумасшедшие. То есть, они и возбуждают эту самую «русофобию»!

И то же самое было в Советском Союзе. Когда меня лишили гражданства в 1981 году за «подрыв престижа советского государства», то указ был подписан Брежневым. И я ему написал письмо: «Вам нужно было лишить гражданства самого себя, потому что никто больше вас не подрывает престиж советского государства».

И вообще – сама это борьба за престиж государства является подрывной. Наши пропагандисты говорят, что мы – самые сильные, но на нас все время хотят наступать. А на самом деле, на нас никто не хочет наступать, но соседи хотят от нас обороняться. И все – из-за риторики наших пропагандистов. Приведу такую аналогию. Вот, если мы с вами живем в домах по соседству, и я куплю ружье и буду из окна в вас целиться, то вы, пожалуй, тоже купите ружье, если заметите, что ваш сосед ведет себя неадекватно.

А мы себя именно так и ведем. Но мало того, что захватываем чужие территории, еще и начинаем говорить, что – вон те, те и еще те территории – тоже наши! Про Балтию, например, такое говорят, а про Украину говорят, что она – вообще вся «наша». И, естественно, когда в таком государстве, очень сильно вооруженном, раздаются такие речи, то соседи начинают просить НАТО, чтобы оно взяло их под свою защиту.

А.П.: А доводилось ли Вам слышать упреки в «русофобии»?

В.В.: Да много раз! Я даже состою на каком-то месте в списке «русофобов», которые составлены кем-то в Интернете. Потом, генерал Макашов меня вносил в какой-то список. Их вообще много, этих списков.

Алексей Захаренков и Елена Петрова также упомянули новый роман Владимира Войновича – «Малиновый пеликан», выдержанный в жанре политической сатиры.

Генеральный директор «Вита Нова» с сожалением добавил, что первым напечатать это произведение выпало другому издательству. «Мы были в числе первых претендентов на издание “Пеликана”, но у Владимира Николаевича (Войновича – А.П.) были свои джентльменские обязательства перед другим издательством», – рассказал Захаренков «Голосу Америки».

Главный персонаж этого романа – Перлигос (Первое лицо государства) учит стерхов летать и пытается спасти от полного вымирания редких птиц – малиновых пеликанов. Сами они после многолетнего пребывания под властью хунты на неком солнечном полуострове разучились высиживать яйца.

Алексей Захаренков признается, что относился к возможности издания этого романа «не то, чтобы с боязнью, но с осторожностью – мало ли что».

«Но, – продолжает он, – как видите, пока “Малиновый пеликан” летит, и я хочу, чтобы его прочло как можно большее количество людей».А Елена Петрова иронично добавляет: «То, что эту книгу не запретили, очевидно, означает, что “Пеликан” еще не долетел “куда надо”».

Сам Владимир Войнович в разговоре с корреспондентом «Голоса Америки» так ответил на вопрос, были ли у него проблемы с изданием нового сатирического романа:

«Я сам удивился, но, как ни странно, проблем не было никаких. Я просто был уверен, что издательство не возьмет. Но они взяли, прочли и сказали: “Ну, что же – он имеет право писать то, что хочет”. Это было сказано про меня. То есть, получилось так, что я могу себе это позволить. Если бы я был совсем неизвестным автором, или очень мало известным, то, может быть, ни одно издательство не взяло бы (эту книгу – А.П.). Но, поскольку я дожил до такого возраста и до той степени известности, что отвечаю сам за себя, они взяли и напечатали. И никакой цензуры не было»

Берггольц называли «ленинградской Богородицей». Ее стихи и слова, звучавшие из динамиков, помогали людям отыскать в себе последние силы, чтобы выжить, сохранив человеческое достоинство. Вера Кетлинская, в то время ответственный секретарь Ленинградского отделения Союза писателей СССР, вспоминала: «Это превращение показалось едва ли не чудом: из автора мало кому известных детских книжек и стихов, про которые говорилось „это мило, славно, приятно — не больше“, Ольга Берггольц в одночасье вдруг стала поэтом, олицетворяющим стойкость Ленинграда».

Но стихи и передачи были лишь видимой частью айсберга. Всю жизнь Берггольц вела очень личный, пугающе откровенный дневник: обжигающе правдивые, полные беспощадности как к самой себе, так и к окружающим, эти записи не издавались полностью вплоть до сегодняшнего дня. В 2010 году отрывки из дневников, опубликованные ранее в толстых журналах Марией Федоровной Берггольц, сестрой поэтессы, были выпущены в сборнике с говорящим названием «Запретный дневник». Но это лишь фрагменты. Только в 2015 году, спустя сорок лет после смерти автора, с разрешения наследников эти записи выходят полностью, без купюр. Пока только военная их часть, пусть в дорогом подарочном издании, малодоступном большинству, но все же начало положено.

По словам директора РГАЛИ Татьяны Горяевой, сейчас от наследников получено разрешение на публикацию полного корпуса дневников Ольги Федоровны, с 1923 года до последних лет ее жизни, идет работа над подготовкой их к публикации. В послесловии к изданной части дневников Горяева пишет: «Мы начинаем публикацию дневников О.Ф. Берггольц с их военного цикла, и выбор этот неслучаен. Конечно, закономерно было бы начать это издание с детско-юношеского периода, выбрав хронологический принцип при публикации мемуарного памятника. Нарушить академическую традицию нас заставила незаживающая рана Ленинградской трагедии...». Первая запись в книге датирована 22 июня 1941 года, а последняя — 10 апреля 1944 года. Есть также небольшая приписка Берггольц от 30 декабря 1945 года: «И хотя каждый дневник глуп, однобок, а мой — тем более, — безумно раскаиваюсь, что не хватило выдержки вести его до конца войны, да и всю войну вела так примитивно, что порой сама поражаюсь убожеству...» Помимо собственно дневниковых текстов, в которых бережно сохранены все мелочи, пометы, оригинальная орфография и пунктуация автора, издание снабжено подробнейшими комментариями, фотографиями, а также послесловием Татьяны Горяевой, в котором она рассказывает как о сложной судьбе дневниковых тетрадей, так и о трагической жизни поэта. Важную часть книги составляют зарисовки, графика и акварели блокадных художников, среди которых Соломон Боим, Георгий Фитингоф, Николай Пильщиков, Дмитрий Бучкин, Софья Вишневецкая и другие.

Люди, падающие на улицах, страшнее падающих бомб

Узнав о выходе книги, писатель Даниил Гранин сказал: «В блокаде нет ни одного героя. Есть люди, есть город и есть символ блокады — Ольга Берггольц». Сама Берггольц писала: «Лучше бы не было этого ленинградского героизма. Этот героизм — ужас, мрак, бред» и «Позор, позор — вот что значит вся эта ленинградская героика». «Блокадный дневник» поэта — то самое «постижение реальности через потрясение», о котором говорил философ Мераб Мамардашвили. Кого-то уносили бомбы. Затем город захватила новая беда — голод: «Люди, падающие на улицах, страшнее падающих бомб». Кто-то не выдерживал сам: «Бомба — это внешнее, а слабость — это совсем твое, внутреннее». Кого-то высылали. Отца Ольги Федоровны заставили уехать по странным, непостижимым причинам: формально — за немецкую фамилию, на самом деле — за отказ стать осведомителем и доносить на собственных пациентов. Многие пытались уехать в эвакуацию сами и погибали по дороге. Условия блокады, как любая пограничная ситуация, высвечивали очень разные человеческие качества — от беспримерного мужества и самопожертвования до самых ужасных поступков, вплоть до убийств и людоедства. Все это не могло укрыться от внимательного взгляда Ольги Федоровны. Как в короткий визит в Москву не могло не задеть ее то, что «здесь не говорят правды о Ленинграде — не говорят о голоде, а без этого нет никакой „героики“ Ленинграда», что «о Ленинграде все скрывалось, о нем не знали правды так же, как об ежовской тюрьме. Я рассказываю им о нем, как когда-то говорила о тюрьме — неудержимо, с тупым, посторонним удивлением. <...> Трубя о нашем мужестве, они скрывают от народа правду о нас», «Ирина рассказывала о Ленинграде, — там все то же: трупы на улицах, голод, дикий артобстрел, немцы на горле. Теперь запрещено слово „дистрофия“, — смерть происходит от других причин, но не от голода! О, подлецы, подлецы!» Берггольц возмущал этот «заговор молчания вокруг Ленинграда», но она мужественно переносила цензурные правки, калечащие ее стихи и книги, писала: «А для слова — правдивого слова о Ленинграде — еще, видимо, не пришло время... Придет ли оно вообще? Будем надеяться».

Дневники Берггольц предельно откровенны — поэт буквально «препарирует» собственные чувства, поступки, мысли. Спустя три месяца после начала войны она дает себе эту установку: «Я решила записывать все очень безжалостно». Подробные регулярные записи ведутся ею до лета 1943 года, когда наступает явный перелом в войне и, видимо, жить становится чуточку легче — уходит настоятельная потребность постоянно высказываться, искать отдушину в дневниковой откровенности: «Вот когда умирала Ирочка , я тоже все писала и писала дневник. Видимо, это помогает не думать о главном». Борьба с цензурой обостряет эту принципиальную правдивость не только в дневниках, но и в публичных произведениях: «После смерти Коли ложь стала совершенно для меня непереносимой», «Как хорошо, что я не орденоносец, не лауреат, а сама по себе. Я имею возможность не лгать; или, вернее, лгать лишь в той мере, в какой мне навязывает это редактор и цензура, а я и на эту ложь, собственно говоря, не иду».

...не буду я поддаваться немцам, не буду отпускать себе бороду и жрать кошек, да еще так мазохистски хвастаться этим, как многие и многие из наших писателей

Есть темы, к которым поэт постоянно возвращается в дневнике того периода. Берггольц много пишет о муже Николае, даже после его смерти в январе 1942 года, даже когда обретает новую счастливую любовь: «Но я любила Колю, любила, и эта любовь была и будет сиянием»; «И я заплакала от отчаяния, потому что захотела домой, к Коле», «он был моим единственным домом», «Меня когтит мысль о том, как страшно и бессмысленно погиб этот изумительный, сияющий человек. Я ужасаюсь тому, что осталась без его любви». Дневники для Берггольц были чем-то вроде творческой мастерской: здесь вызревали новые тексты, вынашивались планы и идеи (например, можно увидеть, как рождались знаменитые «Февральский дневник» и «Ленинградская поэма»), фиксировались мысли о прочитанном, о ситуации в советской литературе, высказывались беспощадные суждения о творчестве коллег-писателей (Веры Инбер, Константина Симонова, Николая Тихонова, Александра Штейна и других). Много Берггольц пишет о Ленинграде и ленинградцах, об атмосфере, царящей в городе, переживаниях людей. Еще одна важная тема голод и еда — вплоть до весны 1942 года, когда Ольгу Федоровну с тяжелой формой дистрофии вывезли на несколько месяцев в Москву: «Но вообще я работаю плохо, с трудом, я сама вижу. Мне трудно напрягать голову, чтобы найти нужное слово, — голова физически тупая, ее терзает непрерывная мысль о еде». Одна из тем весьма интимна — здоровье и женские проблемы. Трогают терзания о фигуре и состоянии кожи, столь понятные любой женщине: «Ах, как хочется быть красивой, как хочется мира, сытости, чистоты!» До слез пробирают горькие строки о детях, которых она не смогла выносить, о страстном желании снова стать мамой. Конечно, много в дневниках и о войне — о поражениях советской армии, союзниках, победах, красноармейцах, с которыми она постоянно общалась и о которых писала стихи.

Но все же главным полем битвы в условиях голода, холода, страха и боли становилась сама человечность, достоинство — важно было сохранить себя, не сдаться хаосу, беде: «Только бы не струсить, не пасть духом, не пожелать жить — не пожелать скотски». Берггольц помогала другим — вела передачи на радио, читала стихи, просто делилась едой, поскольку все же ела чуть лучше, чем многие: «Рвущее какое-то, терзающее, близкое к рыданию чувство, близкое к восторгу и исступлению чувство, — голодному делиться с голодным». Самым важным казалось ей — не потерять в себе человека, не скатится к мыслям только о пище и выживании. Продолжать мыться, когда это возможно, следить за собой, писать стихи и очерки, не оголодать «до потери достоинства»: «Но я смазала кремом лицо и накрасила, как всегда, губы. Нет, нет, до тех пор, пока силы совсем не оставят, — не буду я поддаваться немцам, не буду отпускать себе бороду и жрать кошек, да еще так мазохистски хвастаться этим, как многие и многие из наших писателей». И все же она постоянно ловит себя на этом: «Тупость и тупое ожесточение», «Я живу теперь микрожизнями», «Я уже несколько дней не плачу и не отчаиваюсь. Я погрузилась в глупость и мелочную бытовую деловитость», «Наверное, я тоже зверею, как тысячи других». Что же могли противопоставить ужасу, в котором жили, измученные ленинградцы? Берггольц отвечает — саму жизнь, счастье быть живым несмотря ни на что: «Значит, верно, что жизнь все-таки только процесс и смысл ее в том, чтоб жить настоящей минутой», «...слава тем, кто в этом бреду обретает счастье и чувствует, что живет, и вдруг наслаждается всей жизнью!»

И отрадно, что любые самые секретные и невозможные архивы рано или поздно открываются — таков закон истории

Не имея возможности высказываться в лицо чиновникам, даже в такое тяжелое время вырезающим из стихов строчки, не пускающим передачи на радио и третирующим горожан, Ольга Федоровна пишет в дневнике с нескрываемой яростью: «В мертвом городе вертится мертвая машина и когтит и без того измученных и несчастных людей», «Власть в руках у обидчиков. Как их повылазало, как они распоясались во время войны, и как они мучительно отвратительны на фоне бездонной людской, всенародной, человеческой трагедии», «Пропаганда наша по-прежнему бездарна и труслива, „руководство“ тупо и бездарно», и подобных записей, в том числе с упоминанием конкретных лиц, в дневнике немало. Неудивительно, что Берггольц боялась за судьбу тетрадей, неудивителен и интерес к ним со стороны НКВД, а затем КГБ. И отрадно, что любые самые секретные и невозможные архивы рано или поздно открываются — таков закон истории.

Ненависть к власти, неприятие войны, ярость по отношению к унизительным условиям, в которых приходилось жить, не затмевает в Ольге Берггольц поэтичной светлой любви к родному городу. Она видит его раны, с болью любуется его разрушенной красотой, старается ловить каждую минуту мира и мимолетного счастья: «А какой чудесный весенний день сегодня в этом бедном, избиваемом городе. Тонкая, похожая на дым северная зелень, — как в ранней молодости, как в отрочестве, первая, нежная, мерцающая листва, еще чистая и блестящая вода каналов и рек, и несмотря на невероятно обшарпанный, оббитый, ослепленный вид — несравненно красивый Ленинград под голубым, легким небом. А воздух какой благостный, господи! И уже пахнет нагретым камнем и свежей водой... Все долбят и долбят где-то этот весенний, золотистый, печальный город...»

Хорошо, что время для правды о Ленинграде настало. Очищающее, мучительное, болезненное ощущение от этих записей, с их непримиримостью и нежеланием сдаваться, необходимо нам и сегодня. Глоток ледяной честности о «героике, романтике войны» — возможность принять ее со всеми неизбежными мерзостями и подлостями. Незачем их скрывать — о них надо знать, чтобы яснее понимать: «все героическое живет лишь в том, что идет вопреки войне и не естественно ей» и что «нет времени, нет горя, что жизнь — и есть счастье, что высший мой день — сегодняшний, вообще каждый день жизни и есть высший ее день...»

Александру Городницкому не пришлось преодолевать себя. В нем, поэте по призванию, «высокая болезнь» столь органично соединилась со сферой профессиональных интересов, что порой теряешься в догадках: то ли поэзия была первопричиной его столь романтической (и одновременно сугубо земной – геофизик!) академической карьеры, то ли, напротив, ученые изыскания дали мощную подпитку для поэтических взлетов.

Нередко творцы знаменитых бардовских песен (Окуджава, Высоцкий, Галич и др.) пребывают в известном отдалении от своих лирических персонажей. Они перевоплощаются в них (как, например, воспевший море, но не умевший при этом плавать Багрицкий), однако не обязательно проживают отмеченные экзотикой (морской, бандитской, солдатской, спортивной и т.д.) жизни. С Александром Городницким дело обстоит совершенно иначе. Его лирический герой если и не alter ego автора, то во всяком случае лицо, максимально к нему приближенное − как в биографическом, так и в нравственном смысле.

Автор «Атлантов» не мог бы сказать о себе словами Вл. Соколова: «Я не ветром, а словом «ветер», как филолог какой дышал…». Он дышал самыми настоящими, имеющими собственную географическую прописку ветрами – океаническими, островными, континентальными. Они, выражаясь красиво, не только наполняли гроты и марсели «Крузенштерна», но и окрыляли поэтическое воображение неутомимого мореплавателя. Серьезному ученому, исследователю морских глубин, познавателю Атлантиды удалось так органично вписаться в русское поэтическое пространство, что многие поклонники считают песенное творчество автора «От злой тоски не матерись…» единственной его специальностью. Другие же, «непоклонники», убеждены, что указанное произведение не имеет конкретного автора, а есть, так сказать, плод стихийного народного энтузиазма.

Вообще-то пророческий образ такого творческого совмещения явил собой М.В. Ломоносов. Про поэзию как нашу видовую цель (то есть высшую точку эволюции) говорил Бродский. С другой стороны, усмешливая утопия, подразумевающая аккуратное чередование различных родов деятельности («землю попашет, попишет стихи…») вряд ли осуществима. Ибо те, кто пашет землю, и те, кто сочиняет, должны рано или поздно определиться.

Песни Городницкого пали на приуготованную почву. Поколенческие ожидания, подпитываемые не всегда внятной «костровой» романтикой, вдруг обрели мужественный и твердый поэтический голос. И «Атланты», и «Перекаты», и «Над Канадой небо сине», и даже безудержно-озорная «Жена французского посла» − все эти стихотворения-песни выразили давно назревший порыв  к свободе и правде, горячее желание «привлечь к себе любовь пространства».

Строки Городницкого вошли в языковое сознание нации (во всяком случае, ее довольно обширного культурного слоя), а сам он, безусловно, сделался классиком жанра.

Это была слава.

Казалось бы, можно было и дальше шествовать исключительно по этой стезе, что гарантировало признание и народную любовь. Однако А. Городницкому сделалось тесно в уже заявленной и освоенной поэтической нише. Глубокая внутренняя потребность подвигла его на создание целого свода поэм, представленных в этой книге и открывающих автора с, может быть, не слишком знакомой стороны.

Нельзя сказать, чтобы этот трудоемкий жанр был очень востребован в последние десятилетия. После эпического опыта Луговского, Твардовского, Кедрина и др. разве что Евг. Евтушенко (и, пожалуй, Ю. Кузнецов) рисковали обращаться к большой повествовательной форме. Если же говорить о поэмах А. Городницкого, то это, прежде всего, лирический эпос: главный интерес составляет сама авторская личность.

Формально Городницкий принадлежит к так называемой ленинградской школе (весьма, впрочем, неоднородной и далеко не единой). Образ бессмертного города пронизывает все его творчество. И, разумеется, он запечатлен в его поэмах.

«А мы стиху сухому привержены с тобой…», − сказал А. Кушнер о себе и своих поэтических земляках. У Городницкого стих и «сухой», и «влажный» − насыщенный запахами воды, озвученный плеском невских волн, подразумевающий близкое присутствие моря. Уже в его ранних художественных опытах различим тот «хищный глазомер», который с годами только обострится: «Деревья как новобранцы, // Стриженные под ноль». Автору еще нет тридцати, стих еще не свободен от чужих интонаций (в частности, того же Багрицкого). Но вот что есть с самого начала − понимание того, что праздник жизни не вечен.

Уже нам недолго осталось
Весной выбегать на крыльцо,
Уже нам морщинами старость
Зачеркивает лицо.

Да, разумеется, Городницкий – шестидесятник: со всеми общественными и эстетическими пристрастиями, характерными для этой молодой генерации. Но если «типичный представитель» 60-х часто поглощен собственной сложностью, «непохожестью», стремлением как можно скорее утвердить свое неповторимое «я», то лирический герой Городницкого куда более скромен. Он чужд самокопаний и самоупоений. В силу практических устремлений автора он занят делом.Для него Север, глубины океана, льды, необжитые земли и т.д. – это не область краткосрочных творческих набегов; для него – это повседневная работа. «С окном, выходящим на полюс, // Вторую неделю живу» − какой поэт не позавидует подобной возможности?

«Планета здесь видится странно, // Как будто бы со стороны». Отсюда и резкая художественная оптика:

Облик берегов уныл и горек,
Словно после атомного взрыва.
Целый день еще и целый вечер,
Скучного не изменяя вида,
Будут они плыть, кружась, навстречу
Как причалы мрачного Аида.
И в тумане утреннего света
Мы стоим, не говоря ни слова,
И глядим, какой была планета
И какой, быть может, будет снова.

В поэмах северного цикла присутствуют описания природы, требующей для своего постижения больших физических и духовных усилий. Иное дело – городской быт: по непререкаемым законам шестидесятничества он оказывается довольно ущербным.

Возвратясь из далеких странствий,
Обойдя половину мира,
Что нам делать с нашим пространством
В коммунальных своих квартирах?
Небо Арктики, гул прибоя
И дыхание южных ветров,
Как забрать все это с собою
В восемнадцать квадратных метров?

Действительно, задача практически не решаемая.

Между тем, А. Городницкий – поэт не столько романтический, сколько социальный. То, что с нами происходило и происходит, занимает его не меньше, чем сдвиги земной коры. Ему не приходится «выдергивать по нитке» из собственной судьбы: вся эта судьба вошла в состав сотворенной им поэтической ткани. Поэт-очевидец, он свидетельствует о драмах нашего – в метафизическом смысле все еще длящегося – века.

Чем дальше от истоков, тем пристальнее обращается к ним Городницкий. История побеждает географию. Экзотические обозначения мест написания поэм (Охотское море, Гису «Охотск» и т.д.) сменяются более прозаическими, хотя тоже знаковыми: Царское Село, Малеевка, Мичуринец… Ветер странствий по-прежнему будоражит душу. Но бури житейские, семейные, родовые влекут ее все сильнее…

Поэма «Прощание с отцом» воскрешает мировой сюжет – горестного расставания, вечного сознания вины и долга.

Начало жизни и ее конец
Обручены с беспомощностью детства.
С теплом воды, и никуда не деться
От этого. Прости меня, отец!

Тема – не новая для русской поэзии.

А. Межиров:

Прости меня за леность
Непройденных дорог,
За жалкую нетленность
Полупонятных строк.
За эту непрямую
Направленность пути,
За музыку немую
Прости меня, прости… («Отец»)

Или Б. Слуцкий, сам «с ложки некогда кормленный»:

Самый старый долг плачу:
С ложки мать кормлю в больнице…

У Городницкого есть только одно оправдание:

Отец мой умер на моих руках –
Не каждому дается счастье это.

Поэт предельно жесток к самому себе: «Нет будущего больше у меня…». Ни возрастного кокетства, ни наигранного бодрячества (типа «я еще ого-го») нет и в помине. Это схоже с тютчевским миронастроением:

Дни сочтены, утрат не перечесть,
Живая жизнь давно уж позади,
Передового нет, и я, как есть,
На роковой стою очереди.

У Городницкого та же беспощадная трезвость, характерная для русской литературной традиции:

Покинут сыном, схоронив отца,
Сижу один, невесел и немолод.
Из двух дверей смертельный дует холод,
Попахивая близостью конца.

Заметим: это написано в 1987 г., когда автору еще не было и 55-ти. Он не мог ведать, что ему отмерен долгий и благодетельный жизненный срок. Тем знаменательнее это ощущение зыбкости существования, эта серьезность по отношению к собственной жизни, эта готовность мужественно встретить последний час. Внутренний, сокровенный человек все больше теснит человека внешнего; взор, по-прежнему охватывающий бесконечное разнообразие мира, все чаще обращается вглубь.

С годами крепнет и, пожалуй, становится главной тема, по понятным причинам начисто отсутствующая в ранних поэмах. Это – судьба еврейства: и генетическая память, и нынешняя неизбывная боль. Для Городницкого трагедия Холокоста – еще и личная драма.

Смотрю я понапрасну в черноту
Стеклянных довоенных негативов.
Мой род сгорел, как листья на ветру,
Ушел в песок, не сохранив архивов.

Сразу вспоминаются строки одного из лучших стиховорений позднего Городницкого:

И кого из моих родных
Ненароком ни назову,
Кто стареет в краях иных,
Кто убитый лежит во рву.

Гибель народа влечет за собой исчезновение языка (кстати, в древнерусском эти слова – синонимы). Посетив места обитания предков (Беларусь, окрестности Могилёва), автор не обнаруживает звука, свидетельствующего некогда о существовании целого мира.

Кончился идиш, кончился идиш –
Вечная память.

Язык умер (вернее, его убили). Но никуда не деться ни от родовых воспоминаний, ни от родового проклятья.

Неужели я седой, поживший,
Обогнувший землю человек,
Из черты оседлости не вышел,
Сердцем к ней привязанный навек?

Поэт ощущает себя последним из могикан, призванным запечатлеть этот выход из истории.

Срок мой кончается. Год истекает за годом.
Вместе с другими, у края озер и болот
Я ухожу за своим бесприютным народом,
Грустною песней его завершая исход.

Можно еще долго говорить о других сюжетах этого многосоставного лирического эпоса, созданного коренным ленинградцем, чудом пережившим страшную блокадную зиму. Судьба хранила поэта. Русско-советская мистика в сочетании с мистикой иудео-христианской («и пастухи идут, как шхуны, на Вифлеемскую звезду»: взгляд моряка, между прочим) как бы растворены в тексте. Поэмы последнего двадцатилетия – это еще и долгое прощание с юностью, озаряемой светом неодолимой чувственности и  неодолимой любви («Крестьянка Оля»).

Излишне говорить здесь о зрелом поэтическом мастерстве, свободном владении как белым, так и рифмованным стихом, о натуральности и ясности слога. Это не частные достоинства автора, это его авторская суть. Долгое дыхание объединяет все семнадцать поэм. «Легкие», ложащиеся прямо на душу песни Городницкого, зиждутся на мощной основе: а именно – на сокровенном эпическом звуке, может быть, не столь очевидном в нынешнем быстро глохнущем мире, но вполне различимом в вечной музыке сфер.