Первая книга полностью подготовлена К.М. Азадовским (он же является научным редактором биографического тома). Статья, как всегда у Азадовского, обстоятельная, насыщенная новыми сведениями и современными трактовками творчества Есенина. Комментарий подробный, но не формальный и не утомительный. Иногда, правда, создается ощущение некоторой избыточности. Можно спорить и по частностям. Думается, не обязательно было приводить большую выписку из воспоминаний Галины Бениславской к стихотворению «Хулиган»: «Он весь стихия, озорная, непокорная, безудержная стихия… Думается это порыв ветра такой с дождем…» и так далее, наверное,  на половину машинописной страницы. Таких экспрессивных откликов на чтение Есениным своих стихов много, все они, как и в этом случае, принадлежат загипнотизированным его личностью фанатам и мало что добавляют к облику поэта.
А вот в комментарии к циклу «Любовь хулигана» имя Августины Миклашевской только упоминается. Между тем, ее воспоминания были бы отличным бытовым комментарием к стихам. Все это, однако, лишь столкновение двух субъективностей – комментатора и рецензента, не более того.

*     *     *
Биография написана не только со всей научной добросовестностью и объективностью, но и в полемике с живыми до сих пор мифами о Есенине, в чем авторы и признаются на последних страницах. Это, при всей подчеркнутой сухости изложения, питает ее скрытым пафосом.
Развенчание мифа авторы производят аккуратно и, я бы сказал, с научной опрятностью, не отвечая отрицательной страстностью на положительную страстность мифотворцев. Нас просто знакомят, например, с мистификацией, которая сопровождает датировку ранних стихов Есенина. Доводы простые, они здесь же, на странице. Вот действительно ранние стихи, вполне беспомощные:
Уж крышку туго закрывают,
Чтоб ты не мог навеки встать,
Землей холодной зарывают,
Где лишь бесчувственные спят.
Можно ли представить, что за год до этого были написаны такие превосходные строчки:
Ты поила коня из горстей в поводу,
Отражаясь, березы ломались в пруду.
Для тех, кто хотя бы немного чувствует слово, другие аргументы не требуются.
Не слишком поддаваясь «есенинскому обаянию» авторы показывают, как и биографию и собственно жизнь Есенин отдавал, можно сказать, скармливал своим стихам. Они наблюдают его смену масок, говорят о замещении правды чувств «правдой мечты», делают тонкое различие между блоковской правдой мифа и есенинской «правдой-маткой», показывают, как Есенин строил, вполне цинично и осознанно, свою биографию, свой образ и как эта театрализация должна была неизбежно привести его к трагическому финалу. Для последователей версии об убийстве Есенина, которая тиражировалась, в частности, в телевизионном сериале, чтение отрезвляющее. Жаль только, что эти яростные люди подобных текстов обычно не читают.
Нельзя сказать, чтобы все в биографии, включая общую ее концепцию, было новостью. Но подробность, основательность и беспристрастность (по крайней мере, внешняя) производят убедительное впечатление.
Между прочим, именно этот, негативный по отношению к мифотворцам, подход позволяет авторам снять обвинение Есенина в политическом двурушничестве. Не согласны они и с Ходасевичем, который считает, что во всех политических метаниях Есенина вела мужицкая «правда». Спорят с Тыняновым и с формалистами, считая, что тогдашняя филологическая наука, видящая в Есенине лишь «крестьянского поэта» обреченного на «голую эмоцию», проморгала его. Впрочем, характер эпохи, как и формула судьбы поэта, мало кому были тогда понятны: «В пореволюционные годы, как литература, так и филология играли по правилам «gui pro guo»: поэтическая поза и политическая позиция, литературные приемы и выстраданные идеи, постоянно менялись местами».
И христианство, и язычество, и богохульство были для Есенина только литературными приемами. Понапрасну обижались на него. Понапрасну искали смысл в его перебежках от эсеров к императрице, а потом к большевикам. Все это была лишь «борьба за литературную власть». И ««революционность» он использовал как прием; мечту о мужицком царстве – как «предлог», «мотивировку»». Все это убедительно и в данном примере, по крайней мере, спасает Есенина от лишних претензий. Вообще отличная работа, вполне можно доверять.
Есть ли изъяны? На мой взгляд, есть. Они обычны для биографа, который в какой-то момент, незаметно для себя, начинает работать на собственную концепцию. Так П. Громов написал содержательную книгу о Блоке, с излишним усердием при этом трактуя его лирику как смену театральных масок. Что-то подобное встречаем и в разбираемой биографии.
К таким моментам я отнес бы полуироничный анализ стихотворения (или маленькой поэмы) «Исповедь хулигана». Как бы мы ни относились к Есенину, это одно из лучших созданий в русской словесности, в русской поэзии. Нельзя его свести ни к эпатажу, ни к умелому выстраиванию образа. Это из «нутряных» стихов, которые выделяют в поэзии Есенина и сами авторы биографии.
Бедные, бедные крестьяне!
Вы, наверное, стали некрасивыми.
Здесь столько же кокетства, сколько и боли, и кокетство в случае Есенина не заглушает, не снимает и не опошляет боль. Это не выстраивание образа, а проговорка равнодушного и сентиментального, жестокого и впечатлительного, ностальгического по душевному устройству поэта. И то, что касается «сброда» – не литературный прием. Был сброд и богемный, и чиновничий, и уличный, который собирался иногда в первых рядах партера. Здесь не романтическая поза нежного хулигана, а тусклая и ядовитая реальность.
Авторы излишне, на мой взгляд, доверяются воспоминаниям Мариенгофа, оговариваясь, правда, что того никто не поймал его на вранье. Но вот уж об отношениях Есенина с Дункан Мариенгоф точно знал понаслышке, поскольку они были с Есениным в ссоре. Однако и здесь авторы цитируют его не только сочувственно, но и опираются на эти цитаты как на подлинный документ. Кстати, обвинять Дункан в спаивании Есенина не лучше, чем обвинять в его гибели друзей-имажинистов, жидов, Чека. Это, вообще говоря, происходит иначе, человечнее, медленнее, непроизвольней.
Такое же сопротивление вызывает желание представить стихи «Любовь хулигана» лишь как попытку организовать последнюю любовь. Это определенно не так. Стихи истинные, и воспоминания Миклашевской многое психологически объясняют в этой запоздалой пробе мирных, не надрывных отношений. Слова Есенина: «А куда мне такому жениться?» – это ведь и о Миклашевской.
Композиция статьи принудила меня закончить претензиями. Биография, между тем,  толковая и честная. Всем рекомендую.

А между тем о жизни Есенина мы всегда знали не так уж много и не так уж точно. Дело усугублялось еще и тем, что сам Сергей Александрович не прочь был мистифицировать людей насчет фактов своей биографии. Одним он говорил, что родился в бедной семье, другим — что в богатой, да еще и старообрядческой. Потом забывал и об этом и рассказывал нечто третье.
О многом раньше вообще было не принято упоминать. Например, о том, что приняв Октябрьскую революцию, поэт дружил и сотрудничал с эсерами и на большевиков обратил внимание лишь после окончательной узурпации теми власти; о разрушительном действии, которое произвела на поэта заграничная поездка. А мучительный и поистине душераздирающий роман с Айседорой Дункан отечественные «ревнители нравственности» пытаются замолчать по сей день. Отсутствие целостной биографической информации о Есенине привело к появлению совсем уж нелепых домыслов о том, что поэт был якобы убит органами ГПУ.
До сегодняшнего дня не было книги, которая с академической дотошностью и беспристрастностью рассказала бы всю историю поэта. Биография Есенина, вышедшая в издательстве «Вита Нова», основана на письмах, уникальных, ранее не опубликованных фотоматериалах, воспоминаниях и документах. Современные исследователи осветили не только круг людей, с которыми общался поэт, но и детально проследили его жизнь. В этой книге нет места для пустых гаданий ислухов, она оперирует фактами; от обстоятельств рождения до трагического финала. Кроме того, «Биография» содержит массу самых удивительных и неожиданных подробностей. Вы знали, что в 1920–1921 годах Есенин кроме писания стихов активно занимался бизнесом? Я — нет.

Михаил Шемякин с горечью рассказал о том, что правительство не спешит реставрировать ни его памятник жертвам политических репрессий, ни памятник архитекторам-градостроителям.
Михаил Шемякин: Я считаю, что это позорное явление. В свое время Яковлев бил себя в грудь, говорил, что нужно восстанавливать этот позор. Матвиенко тоже бьет себя в грудь. Но, как выяснилось, денег на данную реставрацию нету, а платить я сам ничего не собираюсь, потому что я не господин Березовский или Абрамович. Мне довольно сложно что-либо дарить городу, потому что скульптуры очень дорогие. В свое время я подарил городу Петра Первого. Мои скульптуры считаются подарками, потому что в основном я просил у спонсоров, которые принимали участие в создании моих монументов, только оплатить бронзу, а не мою работу, которая, как вы понимаете, стоит на сегодняшний день довольно дорого. Если будет какой-то заказ, я с удовольствием его исполню.

// Что для современного не слишком искушенного зрителя Шемякин? Кепка, шрамы, очки, сапоги, галифе. Или Высоцкий, Гергиев, Ельцин. Или Гофман, носатые уродцы, Петр Первый с отполированными до инфернального блеска коленками и маленькой головой.
Скульптор рассказал и о ситуации с памятником Гофману, который хотели установить в Калининграде.
Михаил Шемякин: Собрать деньги было поручено господину Швыдкому. Прошли годы, недавно я получил письмо: «Милый мой дорогой друг, я понимаю, что ты считаешь меня мерзавцем и прочая-прочая, но поверь мне, я делаю все, чтобы собрать деньги на этот памятник, но, увы, как ты понимаешь, денег в России на культуру нету. Обнимаю, подпись: Мыхаил Швыдкой». И несмотря на эти коварные лживые письма господина Швыдкого, я думаю, что рано или поздно я осуществлю этот проект. Проект памятника Гофману включает и фигуру Гофмана, и Музу (фигура с Музой уже практически готова), и сорок персонажей из его фантастических философских сказок. Сейчас я веду переговоры с Германией. Было бы досадно, если бы место, где он родился и вырос, осталось без памятника, который будет поставлен где-нибудь в Берлине или Лейпциге. Это будет все-таки немножко стыдновато для правительства России.
Больше Михаилу Шемякину везет с Самарой, где открываются сразу два его памятника — памятник Владимиру Высоцкому и памятник жертвам терроризма. Памятник Высоцкому скульптор описал достаточно подробно.
Михаил Шемякин: Такая многофигурная театральная композиция: с персонажами его песен, с большим портретом Марины Влади, где она в платье принцессы Клевской, с госпожой Смертью, которая несет бокал, обвитый маками, с театральной стеной, на которой выгравированы отрывки из его поэм и песен, и сам Высоцкий в плаще с гитарой.
О самой книге Михаил Шемякин говорил меньше, но вполне одобрительно: «Пожалуй, такого альбома в моей жизни еще не было».
Елена Стрельцова рассказала о концепции книги, тоже не без восхищения: «Удивительно новая книжка». И: «Таких альбомов не бывает». И еще: «Альбом, которого нет вообще в природе».
// Художественное творчество постепенно превращается в набор штампов и становится неинтересным. Это утверждение справедливо, пожалуй, для всех кроме создателей альбома «Шемякин и Петербург. Пространство времени».
Книга, полное название которой – «Шемякин & Петербург. Пространство времени», состоит, по словам Елены Стрельцовой, из трех частей, а именно: «Пространства плоскости», «Пространства сцены» и «Пространства города», в которых представлены графика и живопись, театральные работы и памятники Михаила Шемякин.
Елена Стрельцова: Я очень счастлива: сегодня необычный день, необычная книга, необычный человек, с которым мы обязательно должны познакомиться. А как еще познакомиться с человеком? Не когда читаешь анализ его творчества, а когда вплотную подходишь. Вот этот альбом дает возможность подойти.
Свою речь Елена Стрельцова изящно завершила китайской мудростью. А вот больше всех о книге, как и полагается, говорил ее издатель — директор прославленной «Вита Новы».
// Авторы выстроили убедительную структуру альбома с единственной целью – показать непосредственно произведения художника. Помещая в начале альбома фотографию молодого Михаила 1974 года, они заставляют нас забыть о придуманной им самим для себя маске – насколько непохож этот юношеский фотопортрет на ставший уже почти карикатурным образ Шемякина.
Алексей Захаренков: Такое представление книги для издательства — первое представление — самый, наверное, важный момент в жизни издательства. Потому что, как представляется издательству «Вита Нова», существует несколько критериев для оценки результатов нашей работы. Скажем, не несколько, а три: три основных критерия. Первый критерий: чтобы результат собственного труда понравился издательству. Второй критерий: чтобы результат труда издательства понравился читателю и зрителю. И третий, самый важный критерий: чтобы книга понравилась автору (как правило, у «Вита Новы» этот автор является художником). Вот художнику это понравилось. И когда эти три критерия складываются в одно — всем нравится то, что сделало издательство, — это высшая награда, для меня во всяком случае, ни с какими доходами от продаж не сравнимо вот то удовольствие, когда все-все получается. Я могу сказать только про себя, что мы довольны тем результатом, что у нас получился. Понравится ли вам, понравится ли Михаилу то, что мы сделали, — это уже вопрос как бы другой. Тем более — для нас это важно — что это первый художественный альбом, который сделало издательство. До сих пор, восемь лет, мы специализировались на высокоиллюстрированных изданиях художественной литературы. Издание альбома для нас — абсолютно новая работа. Отношение всех сотрудников издательства, работавших над книгой, было если не лучше, то ничем не хуже отношения к любой другой книге, которую мы выпустили. Альбом целен и органично структурирован: в разделе «пространство плоскости» представлена живопись, графика и фотоработы, в разделе «пространство сцены» — эскизы оформления спектаклей и фотографии, в разделе «пространство города» —городская скульптура. Так от плоскости листа до пространства города развивается метафизика шемякинской линии, разбивая на атомы и собирая заново «петербургский текст» русского искусства.
Оказалось, что работа над альбомом длилась целых полтора (!) года.
Алексей Захаренков: Тираж, честно скажу, нас не устроил — первый выпуск тиража... Мы перепечатывали его. Для нас это подарок: мы сделали подарок себе, и надеюсь, что сделали подарок вам.
Ну и стоит книга прямо пропорционально тем усилиям, которые на нее были затрачены.
Алексей Захаренков: В магазинах, я думаю, книга будет стоить где-то под три тысячи рублей.

// Дизайн преследует одну цель — показать художественные объекты и не мешать им существовать на плоскости альбома псевдодизайнерскими изысками. Такой минимализм и кажущаяся простота собственно дизайнерских приемов под силу только настоящим мастерам.

После всех этих приятных слов неудивителен был вопрос, вдруг вырвавшийся у кого-то из публики.
Из зала: Книги «Вита Новы» выгодно отличаются даже от многих очень хороших альбомов. Какие-то книги вы видели, что-то вам понравилось. Может быть, что-то хочется держать в руках долго...
Михаил Шемякин: Вы знаете, у меня здесь в Центре, в котором я принимаю журналистов, в котором мы устраиваем научные экспозиции, там, где и мы обитаем... там как раз находится библиотека, где все книги «Вита Новы» выставлены в ряд, — и, поверьте мне, это не из-за того, что я хочу польстить этим замечательным людям. Мне действительно нравятся все их книги, как они сделаны. Не со всеми художниками, допустим, я согласен. Одни из любимейших книг — это книги, проиллюстрированные уникальным мастером, которого, к сожалению, мало знали в России, художником Алексеевым, — это «Братья Карамазовы» и «Анна Каренина».
// Верю, этот альбом поможет разглядеть за фигурой — художника, а за пространством плоскости — сложную живую картину.

Выставку закрыли на третий день, а художника уволили. А в 1971 году принудительно выслали из страны. Дальше — Париж, где его признали одним из ведущих представителей эстетического диссидентства, потом Нью-Йорк. Сейчас — постоянные заказы, выставки, театральные постановки, разъезды по всему миру. Журналистам Шемякин говорит, что чаше всего ему приходится обитать в самолете. И все-таки его город — Петербург. Здесь прошла карнавальная молодость с развеселыми перформансами, которые Шемякин с друзьями устраивали, понятия не имея, что развлекаются гнилой западной забавой. Здесь, в редакции журнала «Звезда», была первая профессиональная выставка. Здесь познакомился со своим первым коллекционером, который позвонил и сказал: «Мне непонятны ваши картины, хочу приобрести и понять их». Сюда он все-таки вернулся после падения СССР – выставки состоялись в Эрмитаже, Русском музее, Манеже, а скульптуры стали неотъемлемой частью города. И здесь наконец-то вышел первый русский альбом — «Шемякин & Петербург. Пространство времени».
Первый изданный на родине альбом знаменитого художника-эмигранта – страшно подумать, как можно при желании испортить такую книгу, переборщив с пафосом момента. К счастью, с альбомом Шемякина этого не случилось. Получилось замечательное интеллигентное издание, полностью отражающее свое название. Разглядывать загадочное творчество Шемякина можно и в «петербургском» времени — сюда вошли работы периода от школьных лет до изгнания из страны и созданные после возвращения в город на Неве, и в пространстве — альбом знакомит со множеством шемякинских плоскостей: Шемякиным-живописцем, Шемякиным-скульптором, Шемякиным-фотографом, Шемякиным-театральным художником... И, разумеется, с Шемякиным-человеком – его комментарии можно увидеть почти на каждой странице альбома. Художник вспоминает о различных моментах своей нескучной биографии, встреченных в жизни людях, хитрых технических способах, которые приходилось изобретать диссиденту, не имеющему доступа ни к графическим мастерским, ни к станкам, ни к материалам, даже психиатрической клинике нашлось здесь место: «Диагноз "кататонический ступор " делал двухметрового Шуру великолепным неподвижным натурщиком: как поставишь, так и замрет». И конечно же, это феноменально петербургский альбом. Иллюстрации к Достоевскому, напоминающие о Гофмане, и эскизы к «Щелкунчику», от которых так и веет всей достоевско-гоголевской чертовщиной разом. Страшноватые своей безмятежностью «Галантные сцены» с лубочными купидонами и венерами. Просто карнавальное безумие сновидческих форм и цветов. И полуживые-полумертвые сфинксы с выпирающими ребрами — памятник жертвам политических репрессий напротив «Крестов». Пространство и время, переплетающиеся и завивающиеся в причудливые фигуры, в которых, при всей причудливости, сразу и безошибочно угадывается Северная столица.

«Конечно, у меня выходили другие книги, даже двухтомники, но этот альбом — особенный. Петербург меня воспитал, я принадлежу петербургской культуре, поэтому польщен, что выхожу под «большой шапкой» Петербурга».

«Хочу ли я поставить здесь еще какой-нибудь монумент? Если заказ будет — пожалуйста. Дарить не буду — я не Березовский и не Абрамович. Говорят, что я Петра I городу подарил. Не подарил — просто попросил спонсоров оплатить только бронзу».



О СОВЕТСКОЙ СИСТЕМЕ

— Михаил Михайлович, согласны ли вы, что в нашей стране в 1970-е с искусством дела обстояли лучше?

— Да, сегодня на российской территории художники никому не
нужны. При коммунистическом режиме художникам давали мастерские, заказы, поездки за границу, происходила борьба вокруг большого пирога. Образовывалось диссидентство: нас, молодых художников, считали идеологическими диверсантами. А потом государство поняло, что никакой опасности диссиденты не представляют, а в пропагандистском искусстве сегодняшние правители не нуждаются. Я общался со многими гигантами советской художественной империи. Под конец жизни, когда государство предало их, им было очень тяжело. Знаменитый скульптор Лев Кербель, никогда не забуду, признался мне, что каждое утро читает газеты, ищет некрологи на подстреленных новых русских в надежде на заказ очередного надгробного памятника. Когда я был у него в мастерской, видел грандиозную галерею портретов для меня почти римского уровня, а по углам — аляповатые памятники, заказы русской шпаны... А Михаилу Константиновичу Аникушину я послал дубленку, чтобы старик не замерз, и ее с него сняли хулиганы буквально через пять дней. Когда он скончался, я был первым, кто обратился в Министерство культуры, чтобы его мастерскую оставили как музей Аникушина.

— Сейчас вроде так и произошло...
— И слава богу. А то, еще когда он умирал, не в меру ретивые коллеги пытались завладеть помещением... Когорта так называемых нонконформистов сейчас тоже в смутном состоянии. Если раньше Нина Стивене бросала какому-нибудь художнику, к примеру Диме Краснопевцеву, пятьдесят или сто долларов и на эти деньги можно было пару месяцев жить, то сейчас цены в России приблизились к европейским, да и дипломаты не очень-то охотятся за художниками. Художникам хочется не отставать от моды, зарабатывать деньги, выставляться в известных галереях. Многие пыжатся и доказывают, что они не хуже американцев, и это выглядит убого и ужасно. У России совершенно свой путь, специфический, необычный. Я большую часть жизни прожил на Западе и знаю, что и американское, и западноевропейское искусство современного толка истоки имело в русском авангарде — в творчестве Чашника, Малевича и прочих. А российские художники сегодня не умеют пользоваться этим великим достоянием.

— Неужели для развития культуры в нашей стране действительно нужно ее давить, запрещать?
— Советская система делала из нас серьезных художников. Мы
знали: выставляться нам невозможно, деньги своими картинами заработать невозможно. Мы все работали чернорабочими: я работал грузчиком, почтальоном, на городской помойке. Я понимал, что без искусства жить не могу, и по ночам писал картины. Я писал их для себя, для своих друзей... С другой стороны, Малевич, Татлин лучшие работы создали как раз в свободных условиях, а в 1930-е эти художники были сломаны, смяты. А вот реалистическая школа развивалась, хотя ею в последнее время многие брезгуют: часто приходится слышать от современных художников, что для них Аникушин, Манизер, Вучетич — не фигуры. А ведь это большие мастера. Если бы они жили в Америке, Америка бы ими гордилась. Американцы гордятся и абстрактной школой, и реализмом. А у нас – по-русски, с разбегу об телегу: советская власть кончилась, значит, все, что при ней было сделано - бяка, начинаем, мол, новую летопись. Но я оптимист и верю, что рано или поздно все устаканится.

О ШВАРЦЕНЕГГЕРЕ

— Живя в Америке, вы чувствовали себя американцем?
— Нет. Никогда не стремился стать ни американцем, ни французом. В свое время мой коллекционер Мишель Понятовский, знаменитый Поня, министр внутренних дел Франции, предлагал мне взять французское гражданство. Он был очень удивлен моим отказом, а я сказал, что не хочу быть второсортным французом. Американское гражданство я взял потому, что в Америке нет пренебрежительного отношения к людям, которые недавно стали американцами. Человек, не рожденный в Америке, может стать в ней кем угодно, кроме президента. Да и то Арнольд Шварценеггер, губернатор крупнейшего американского штата — Калифорнии, уже поднял вопрос о снятии этого параграфа конституции.

О РЕТРОГРАДАХ

— Как вы относитесь к недавнему письму академиков, обеспокоенных возрастающим влиянием церкви на жизнь России?
— Я об этом ничего не знаю, но с удовольствием поставил бы свою подпись. Большая часть деятелей церкви — ретрограды. Я сам в свое время был послушником в монастыре и из-за определенного лицемерия просто ушел оттуда. По большому счету я вообще антиклерикал. Что такое была до революции церковная цензура, не мне вам объяснять. Не дай бог, чтобы она вновь выступила в этой роли. Несколько лет назад священник по петербургскому телевидению, рассуждая об искусстве, объявлял Сальвадора Дали, Сезанна и других художников представителями сатанинской культуры, ваш покорный слуга тоже туда попал — извините, это гротеск.

ОБ ЭРМИТАЖЕ

— Часто ли вы бываете в Эрмитаже? Работают ли там сейчас люди, которые помнят вас такелажником?
— К сожалению, бываю в Эрмитаже редко, но там работает моя начальница, которую я люблю и любил, Ольга Николаевна Богданова, и другая моя бывшая начальница, Фаина Павловна. Я их всегда приглашаю на свои балеты, дарю книги. Я их не забываю, они — меня. Многие смотрительницы залов, мимо которых я таскал ведра с водой, тоже узнают меня, я этим очень и очень тронут. Вообще Эрмитаж в моей жизни — явление неизгладимое, светлое, прекрасное.

О ГОФМАНЕ
— Вы выросли в нынешнем Калининграде, бывшем Кенигсберге. Вы — за то, чтобы городу вернули историческое имя?
— Безусловно. Когда я приехал на 750-летие и увидел громадные плакаты «Калининграду — 750 лет», я был возмущен. Какой такой Калининград — его в 1946 году переименовали!.. Я выступал по этому поводу и в местных газетах, и на телевидении, но мне сказали —Москва так захотела. Кстати, давно уже идет речь о том, чтобы я сделал для Кенигсберга памятник Гофману — он там родился, учился. Найти деньги поручили небезызвестному Михаилу Швыдкому. Он их уже много лет ищет, говорил мне: «Ты, наверное, считаешь меня подлецом и негодяем, но поверь мне, денег нет» (невесело смеется). Надеюсь, что памятник Гофману в Кенигсберге все же будет. Не хотелось бы, чтобы вместо этого он стоял где-нибудь в Берлине или в Лейпциге.

Беседовала Татьяна Кириллина


ДОСЬЕ
Михаил Михайлович Шемякин родился в 1943 году в Москве в семье актрисы и военного. Его отец, из старинного кабардинского рода Кардановых, рано осиротел и был усыновлен офицером Белой армии Шемякиным. Мать будущего художника Юлия Предтеченская – из дворян, в довоенные годы играла в кино и театре. Детство Михаила Шемякина прошло в Кенигсберге, где служил его отец. В 1957 году Михаил Шемякин поступает в Ленинградскую "среднюю художественную школу имени И. Е. Репина при Академии художеств. Его исключают из школы «за формализм», подвергают принудительному лечению в клинике для душевнобольных. В течение пяти лет после выхода из клиники он работает такелажником в Эрмитаже.
В 1971-м Шемякина выдворяют из СССР. Десять лет он живет во Франции, в 1981 году переезжает в Америку. Действительный член Нью-Йоркской академии наук.
В 1993 году стал лауреатом Государственной премии РФ в области литературы и искусства. Кавалер французского ордена «Рыцарь искусства и литературы» (1994). Награжден почетной медалью «Достойному» Российской академии художеств (1998).
Женат вторым браком, жена – американка Сара де Кэй. Дочь от первого брака – Доротея – художник, живет и работает в Греции.