Следите за нашими новостями

         

 

 

Яндекс.Метрика

Екатерина ПОСЕЦЕЛЬСКАЯ

 

Екатерина Георгиевна ПОСЕЦЕЛЬСКАЯ родилась в 1965 году в Ленинграде. В 1988 году окончила с красным дипломом Л ВХПУ им. В. И. Мухиной, отделение ху­дожественного текстиля. Член Международной федерации художников (IFA), Меж­дународной ассоциации искусствоведов (АИС). Много лет работала над созданием гобеленов и батиков, монументальных росписей для интерьеров. Занимается роспи­сью пасхальных яиц. С 1992 года участвует в Международных салонах пасхальных яиц во Франции и в Голландии, на Международном салоне в Сен-Рафаэле (Франция) в 2003 году получила золотую медаль. Последние годы занимается станковой графи­кой, иллюстрацией и дизайном книг. Работает в технике сухой пастели, акварель­ной и темперной живописи. Екатерина проиллюстрировала более двадцати книг для детей. Сотрудничает с журналом «Чиж и Еж», разрабатывает дизайн обложек для петербургских издательств. С 2007 по 2011 год оформляла литературный аль­манах мировой русскоязычной диаспоры «Под небом единым». Начиная с 1986 года приняла участие более чем в ста выставках в России и за рубежом. Работы экспони­ровались в «Салоне независимых» (Гран Пале, Париж), «Салоне рисунка и акваре­ли» (Гран Пале, Париж). Персональные выставки проходили в Коммерческом пред­ставительстве РФ во Франции, в галереях Парижа, Орлеана и Менга. Графические работы Екатерины Посецельской украшают интерьеры Президентской библиотеки им. Б. Н. Ельцина в Санкт-Петербурге и Благовещенске, Конституционного суда, хранятся в Музее Русского флага (Париж), в собрании Художественного фон­да РФ, в Музее изобразительных искусств Республики Карелия (Петрозаводск), в Государственном музейном объединении «Художественная культура Русского Севера» (Архангельск), в выставочном центре «Эрмитаж-Выборг» (Выборг), а также в частных коллекциях России, Франции, Бельгии, Голландии, Германии, США.

     В самом начале была Пустота. Пустота, заполненная Страхом — от дерзости проиллюстрировать документальную повесть, воспоминания о конкретных, жив­ших так давно и в то же время совсем недавно людях, да еще написанную Поэтом. Правда, одним из самых близких мне поэтов Серебряного века — Мариной Ивановной Цветаевой.

Потом забрезжил Цвет. Сначала еле различимый, он постепенно набирал силу и наконец заиграл всеми оттенками зеленого и серого, коричневого, черного и белого, и Страх постепенно стал отступать. Цвета пришли бессознательно, они родились где-то глубоко внутри и вызрели сами, и уже потом, когда я перечитывала повесть с карандашом в руке и подчеркивала все «цветные» прилагательные, я поняла, что не ошиблась в выборе гаммы.

Москва 1919-го. Холод, голод, нет электричества, да и время года не самое светлое: конец зимы — начало весны. Короткие дни. Настоящая жизнь начинается вечером, когда гости, в основном студийцы, приходят после спектаклей МХТ и завязавши­еся тут же беседы кончаются с первыми проблесками утреннего света. Утреннего зеленоватого света...

Зеленоватая муть зеркала, зеленая мгла за окном, зеленое кресло, первые зеле­ные листочки на тополях, зеленые глаза, темно-зеленое пальто, зеленые отражения в лужах... Зеленый цвет пропитывает всю повесть, освещает ее, наполняет нежно­стью. Зеленый — нежность.

«Темная кухня», «темнее ночи лестница», «узнаю... даже во тьме и от тьмы», «разглаживаю впотьмах ей и себе волосы», «я даже себя потерял, — так темно» — это лишь с одной книжной странички, а ведь речь идет о Пасхе, т. е. уже вовсю вес­на... Отсюда и темный серый, и коричневый, и черный. Ожидание, тревога.

Иногда во мраке повести вдруг обжигающими пятнами вспыхивает малиново- красно-рыжий, но он лишь подчеркивает трагизм — снаружи и внутри. Красный диван, бесконечно длинный, — настолько, что если сесть по его краям, то не дотя­нуться руками друг до друга... Красные бусы, подаренные Мариной Сонечке перед рас­ставанием, «с кровью» оторванные от сердца и увиденные Цветаевой через много лет в антикварной лавке в Париже, — невыносимая боль и обида. Книга «Детство и отрочество» в красном переплете, которую накануне отъезда Сонечка приносит Але в подарок. И, по-моему, самое трагичное во всей повести — Сонечкино прида­ное — детские рыжие башмачки, хранящиеся на дне огромного сундука и являющиеся единственным его содержимым.

Красный — цвет любви, но в то же время — цвет невозможности счастья, цвет расставания. Но никак не цвет революции, не цвет Красной Москвы. Эта ассоциа­ция даже не приходит в голову. Не зря Цветаева писала, что «Москву 1919-1920 гг. я прожила не с большевиками, а с белыми».

Потом появился зрительный ряд — «действующие лица» повести. Это не толь­ко портреты людей, но и портреты вещей — замерших домов, лестниц, комнат, дверей, граммофона, коралловых бус. Образы, которые не отпускали, — отражение отражения, воспоминание воспоминаний. У Цветаевой застывает мгновенье — она многократно пишет: «так и осталось в памяти, как фото...». И я рисовала то, что застряло в моей памяти, то, что вонзилось в мою душу. И Сонечку в кресле, и Сонечку с Алей и Ирой, и граммофон, и сундук, и Собачью площадку, и тополя, и Замоскворечье, и дом в Борисоглебском, и карусель, и песочные часы... Для меня вся повесть соткана из этих теряющих четкие контуры, застывших лиц, фигур, до­мов, предметов, которые силой любви на время оживают, как Каменный Ангел из цветаевской пьесы, а потом навсегда растворяются во мраке, словно встревожен­ные поэтом Аидовы тени.

Екатерина Посецельская
     2013 г. Санкт-Петербург